pishusebe

с этим упокоением надо смотреть в оба, покой дорогого стоит, - за ними может скрываться смерть, как червяк в яблоке, смерть может быть в носке, в зубном порошке, между прутьями забора соседа около твоего дома, в приемных покоях среди нехоженых лестниц. это смерть, что выглядывает из окна, круглого, как зрачок, это смерть хочет, чтобы ты кушал кашку на молоке. будь спокоен, это смерть, как скальпель, пригрелась в твоей руке
бдителен будь, загоняя в угол душу, спуская черных собак с цепи, это смерть стелется, прижимаясь к земле, вдоль серых бетонных стен. смерть застряла между зубами волокнами мяса или клубничными красными, смерть за поднятым носком ботинка и перевернутым камнем, идеально плоская поначалу

покой дорогого стоит, лишенные звуков углы и перекрытия дома, выходящие острым краем на улицу крыши поначалу пригодны для тишины, если дышишь и полетишь, зевнув и забыв закрыть рот, а глаза хорошо поставленный доктор закроет
вытянутая в линию смерть, идеально плоская смерть, как волос или крик петуха, как крышка кастрюли, как точка над умляутом, как солнце прекрасна. черных собак с цепи, тебе страшно? за покоем начинается твоя смерть. с неизбежностью, как за ночью приходит день

(текст приснился во сне, в два раза длиннее, похож настолько, насколько можно перевести)

а ведь так интересно, - речь наполняется сленговыми словечками из сети чуть более чем полностью, привычка выражать чувства смайликами приводит к тому, что хорошим тоном считается рефлексия, перед эмоцией пауза на подумать и подобрать форму, предпочтение отдается коротким жанровым формам, - потому что в сети есть вторая часть этой мозаики, и вместе они составляют роман, который пишешь каждой новой строчкой: разумеется, повторяешься, но это уже давно не грех, мы видели фрактальную изнанку мира, мы передали Сети впечатление о нашей собственной изнанке, ведь пост в жж - специальный жанр литературной правды для никого; здесь подлинность передается контекстом skip 220, ровно столько нужно, чтобы рассмотреть чье-то чужое время, а еще легче и непринужденнее погостить в чьем-то чужом месте, если не запрещены комменты и второе лицо-сетевой двойник-мистер веб-хайд наконец-то социализировался и чувствует себя раскованно и естественно, освоившись с тонким искусством дистанции, которое неизбежно перетекает в реал - и вот твоя свобода в том, что ты владеешь оружием кафки и прочего прОклятого богами постмодерна - именами и знаками, лицами на воде, тенями в полуночи по безлимитной связи, подбором юзерпика под цвет глаз, мастерством срача в каментах; и ты трогательно бережешь свой реал, как зверька или дерево, потому что доверие к тексту уже сильнее доверия к мысли, пока работает livejournal где-то там, - мы живы и талантливы в этом, мы знаем, что правда имеет больше покровов, чем ложь, что такое точка и ок, что происходит с миром, если все вдруг забудут о нем, ведомы нам (и мы ими ведомы) законы популярности и великолепие неведения, Акаша и уходящая пост за постом бесконечность, и да, в этом тексте нет ни одной точки и он нигде не заканчивается, потому что у кольца нет конца, здесь значок копирайта, я помню все, я снова переживу это, возлюбленный мой мистер хайд, - если ты заведешь жж, я сразу добавлю тебя в друзья и вот

часто вижу во сне следующий день. просматривая события сна в реальности, чувствую реальность кожей, как ритм, сквозь эти совпадения, потому что времени никакого нет. жить на линии из точки а в точку б и жить в кольце времени, - это примерно как говорить с человеком или же ласкать его, разные языки, разные смыслы

монотонность этих колец оживляет или боль, или анестезия, - мне бы сейчас или очистить засорившиеся контакты с миром, стряхнуть пыль и сойти с ума от шока, или же вколоть какую-то дрянь, пресытиться иллюзией и замереть в тупом блаженном отсутствии боли, которое ни разу не счастье. мне плохо, да, плохо уже Темные боги знают который день, все очень заебало и как-то чрезмерно... не одиноко, а неразделенно, такое вот состояние души

безмолвный ужас
смотрю и наслаждаюсь, как точно



( hell )

вслед за лентой посмотрела "мучениц". хм, ну что я могу сказать. настроение сразу поднялось выше среднего, картинка очень эстетичная и отстраненная. режиссеры, как обычно, не умеют снимать чистый свет Чистой Земли будды возвышенного сострадания
фильм о том, о чем я думаю всю неделю, - ванна с кровью, скобы в голове, сверкающие цепи, содранная кожа и характерный пристальный взгляд поиска смысла в страданиях. которого там, конечно, нет, отчего поиск приобретает форму обета
люди в черном, полые люди, труха в голове. колодец и маятник, давно пора создать бога физической боли
как обычно, аццки смешные рецензии: "Отдельно хочется сказать и об убийствах. Их не очень много, но, то, что есть, выглядит настолько реалистично, естественно и красочно, что убийства сразу запоминаются и их вполне хватает."

реалистично, естественно и красочно. и вполне хватает. когда чаша страданий переполняется, на свет выходит надежда, как кровь из тела, как мертвец из земли, как душа из мертвеца (как Бог из машины, хм)

за несколько секунд приснился грохочущий и щербатый бульдозер черного цвета, занимающий все пространство, но еще не очень реальный. он оставлял две глубокие борозды в грязи и ревел
кто-то вышел на дорогу, возможно, даже и я, и бросил под колеса двух кур, одну ощипанную, другую - с черными перьями, у обеих надрезанные головы болтались на полоске кожи
мгновенно появилось ощущение, что не нужно было этого делать, кто бы это ни был, но зубчатые колеса уже намотали на себя крошечные по сравнению с ними тушки, и окрасились кровью с прилипшими перьями, они поднимали на себе трупы птиц силой вращения, как триумфаторов на руках к небу восторженная публика, это было последнее и величайшее их вознесение

и с этого момента машина стала реальной, и у нее появились мысли. и мысли эти были ужасны

белые кости к белым цветам
красную кровь красну солнышку
солнышко кровь соберет в ладошки
выльет кровь в небеса на закате
выпьют небеса озорные глаза озерные
станут кудри травами да кудрявыми
наберет солнышко полный рот кровушки
принесет подруге своей злой ноченьке
да дружку своему льду лютому
на рассвете вновь к нам воротится
отворит врата золотым ключом
примет душу твою пропащую
отведет ее в царство вечное

зарастет могила травой-осокой
скроется за цветами белыми
велю ветру о ней не сказывать
ни сестре-подруге, ни матери

сгинешь без вести да без радости

это не черное это не руки это не снег
последней зимы это не прекратится
этому не будет конца это не произвол
это не случайно это не искусно это не кровь
твоя на земле это не горло это не надрезанный
рот это не вопль это не слово и не молчание
это не дзэн это ты не поймешь
этот ответ не ответ это не белое не соль
не воздух не хватка не жить это
остров не в океане не миллион лет до дома
не возвращение не forgiven
не отпускается тебе грех это не заметит
никто не узнает ничем
не вылечить не-
чем увидеть
не сияние не последнего не ба

очаровательное викторианское дитя



(c)

весь журнал прекрасен. про онанизм просто прелесть

по-моему, прекрасно



(c)

Дао мое как черная подземная река, никто не установил направления ее течению, я поверху иду с лозой отточенных чувств, и кончик ее покачивается в такт глухому пульсу земли
вверху сияющее небо и домики в винограде, какие-то люди и осколки стекла на дороге. весь мир - берега этой реки, ничего иного в нем не найти
где-то Дао, подобно черной реке, пробивается на поверхность. где-то глубоко под землей оно сохраняет бесконечность своей невидимой формы. я ищу его, как капли дождя ищут точку опоры. никто не знает, когда оно снова выйдет наружу сквозь трещину в земле, сквозь дыру во мне, сквозь сновиденные врата, - и снесет весь мир, выстроенный с любовью

какие душевные картинки про Ад

по-моему, он милый


( inferno )

девочки живые и мертвые



( *** )

быть сильнее своих чувств и привязанностей? но ведь я так к ним привязан! хочу сделать тревогу смерчем, хочу упасть в печаль, как в бушующее море, хочу закрыться в замке злобной гордости в белой склеенной паутине. я дорожу этими мыслями о любивших меня недостаточно, о пьющих кровь, потому что я дорог себе в этом странном вымышленном мире чувственных связей, витающей над всем эротики подобно дымке над горячим камнем, на этой шахматной доске, где каждая клетка будто бы разного цвета, - я не замечаю, что все они квадратные и одинаковые, что все истории похожи друг на друга, что сюжетов всего четыре, потому что вкушая, вкусил мало меда или много - все равно умираю. я слушаю по дальней телеграфной связи языка и голоса других, живущих в подобных этому выдуманных мирах, окруженных паутиной фиксированных помыслов. у них будто бы все то же самое - а что я еще могу увидеть сквозь искаженные слезами линзы, чувствами - перископы. они дороги себе, как и я, привязаны к тем же чувственным категориям, нам всегда есть поговорить о наших четырех сюжетах. заниматься любовью мы можем вместе, но умирать нам по отдельности, и гнить в земле уже вместе и навсегда, мертвецы смертельно серьезны

не хочу этого больше. я выхожу из игры

были невинны лишены права голоса как мертвецы и дети
за оградой вырвали с мясом сока глоток у смерти
сквозь узкую щель протиснулись кожей треснув
так привязаны были сердцем к этому месту
встретились с первым новой жизни бледным
конем рассветом
"мы любили тебя безумно и пришли рассказать об этом" (с)
распрощались с бессмертием почернели лицами
стали медленны
после смерти покинули эти пределы птицами
у преддверия
свили гнезда
там нам не рады
не возьмут назад за ограду
опорочивший нас, ныне безмолвный предвестник смерти
прошелестел и ушел под землю
а мы на небе

когда Бог создал пространство, он создал его достаточно



( *** )

возвышенные состояния сострадания и отрешенности - как тень и свет, одно не бывает больше другого. отрешенность создает пространство, в него проникает мир, подобно боли, достигает предела и наступает сон, с чудовищами. что ж, мы уходим, мы сидим с прямой спиной и скрещенными ногами, мы смотрим и слушаем, и света становится больше
и глубже тень, и привычка ориентироваться на прежний предел и чувствовать меньше, чем способен, приводит к бессоннице и еще худшим чудовищам
так что приходится лечиться болью, пить яд, переполнять сосуды, - ради ясности ума, подобной сиянию драгоценного камня. и смотреть и слушать, открываясь миру, чтобы чувствовать его пульсацию и огонь в себе

в дверной щели все никак не появится
белый день
мои джинсы по колено перепачканы
прахом, я соль земли
я долго шел в лабиринте города
я устал
я хочу выпить чего-нибудь
и не быть одному
не бить
по глазам себя отражением
в глупом зеркале
держать руку в чужой руке

в дверной щели все никак не появится
день, милосердная ночь промежутки
между секундами полнит собой, напевает
пью за всех тех добрых людей, что умерли
(за лучшего из них, что остался в живых)
все никак не войдет мой Бог в открытую
дверь, ожидание
переливается красками через край
в дверь открытую я все никак
не войду, чтобы встретиться с тем
что там

посмотрел "синекдоха. нью-йорк", скрутило от сопереживания ко всем чувствующим существам, тщетно ищу в доме что-то алкогольное... но неважно. рассказывать, о чем фильм, не буду, потому что фильм о любви и смерти, только захотелось обратить внимание на один момент

огонь, который постоянно горит в доме героини, - когда она покупает дом, когда они трахаются в первый раз в доме, когда дом разрушен, - этот огонь уравновешивает весь этот мир. всю эту любовь, смерть, бардо и лабиринт, все эти переплетения рекурсивных фракталов. огонь, как зеркало гоффа, колдовское зеркало, отражает мир и умирание, не являясь ни надеждой, ни избавлением от боли, - а только чем-то иным

сочная, светящаяся изнутри, заполняющая все зеленая листва, раскаленное небо, и ярко-красная фура с рекламой кока-колы, съехавшая на обочину. это сочетание цветов - воплощенная завершенность, остановка мира, Великий Предел, просто прекрасно
и плюс тридцать пять, бллин. голова трещит

Безумный Шляпник



( *** )

пиздец

"Там не страшно.
Там только ужасно странно
И легко потеряться.
Это и напрягает.
А они ещё не привыкли.
Поэтому их надо всё время держать,
Всё их первое время,
Типа пуповина,
Когда ты и мать, и детёныш.
Это ужасно тяжёлая работа.
Ты должен быть абсолютно сосредоточен.
Наверное, это немного похоже
На работу диспетчера аэропорта
Во Франкфурте или в Пекине.
Много людей разных национальностей.
Много звуковых дорожек.
Много картинок на мониторе.
Короче, это ужасно ответственно.
К тому же ты ещё и живёшь дикое горе,
Такое горское, архаическое, шахидское,
Но ты его не боишься,
Потому что занят реальной помощью.
Типа 9.11.

Тот, кто умер,
В гораздо большей растерянности, чем ты.
Он, признаться, в серьёзном а́хуе.
Твоя задача -
Постоянно находиться на связи.

Главное - всё время говорить человеку:
Я тебя люблю и никогда не покину.
Но без этого, знаете, сантимента,
Без жалости к себе,
Довольно холодно, с сильной волей.
Отправлять его в то пространство,
Которое ему подобает.

Определённое мужество,
Конечно, потребуется.
Навык устойчивости.
Некоторая начитанность.
Понимание, что нет никакой границы
Между мирами."

фанайлова

побывать почти в самом центре грозы, это незабываемо. деревья срываются под надсадным ветром, лишь одно неподвижно и вокруг его листьев электрический нимб. молния вблизи от меня вспыхивает так ярко, что я вижу ее, как кровеносный сосуд неба, еще долгое время после. и тьма темнее, и иду как по решетке света и тени в мелькающих листьях, ветках и фонарях, и теплый дождь щекочет, а раскатистый гул будто бы глубоко под землей, и врата от земли до неба
до сих пор вдалеке молнии, как огненный ливень

"Иногда после школы я ходил навещать свою мать, которая жила недалеко от меня, в Доланджи. Чтобы добраться до нее, мне приходилось идти по дороге, на которой, как говорили, часто появлялись демоны. Обычно Лопон Тензин Намдак стоял возле дома, и пока я шел по дороге, все время разговаривал со мной, чтобы я не боялся. Когда я не слышал больше его голоса, я начинал бежать и добегал до самого дома своей матери. Я никогда не оставался у нее на ночь, поэтому когда я уходил обратно, она также стояла и разговаривала со мной, пока я взбирался на холм. Как только я переставал слышать ее голос, я начинал бежать, и остаток пути к дому Лопона я преодолевал бегом."
тензин вангьял. чудеса естественного ума, суть учений дзогчен в тибетской традиции бон

этот текст у меня давно отложен в закладках, и я все до него не добирался, потому что думал, что там будет какая-то очередная малопонятная мистика и благородные истины, которые без завуалированного хитро скрываемого контекста выглядят попсой и банальностью. но я ошибся, - это прекрасный текст, в том числе и литературно. скажем, приведенный выше отрывок - незаконченный, но совершенный сюжет. если бы я увидел его в отрыве от контекста, я бы скончался от любопытства на месте, - о ком речь, почему бежит этот мальчик, и кто настолько добр к нему, что разговаривает с ним, чтобы он не боялся?
мальчик - 59 года рождения. принадлежащий к культуре настолько иной, что она кажется мифической. в это поверить так же трудно, как средневековым японцам в рыжебородых голландцев (да и сейчас, судя по анимешкам, у них до сих пор европейцы и демоны где-то на одной смысловой оси). практика, после которой в голову вставляют стебелек травы. ритриты, диспуты, Гималаи, ни на что не похожий язык, перечисление перерождений, - и все это принадлежит одному времени, тому же времени, что и хрущевки, пятилетний план, пионерские галстуки, перестройка и блогосфера. это не сразу, мягко говоря, укладывается в голове
и что же, - были ли демоны на дороге в Доланджи, куда бежал мальчик? границы вымысла и действительности не так уж непроницаемы. все на самом деле может оказаться не так, о чем и говорит нам этот текст в это самое время, в котором мы живем

снег, приходящий дважды: иногда зимой и неизменно в начале лета, легкий, как пух, - да он и есть пух. никто не ожидает увидеть снег летом, а он есть, даже на обочинах дорог, мягкий и теплый, как воздух. теперь воздух впитывает солнечный свет и получает целебные свойства, его можно собирать в вытянутые колбы зеленого стекла и тайно проносить в трупные кельи. его можно гладить рукой, выглянув с балкона, сощурившись - не надевать же темные очки ради этих нескольких секунд в своем доме
летом все анатомично, наливаются соком твердые абрикосы, в крови земли целая химическая лаборатория, а ближе к синей ночи помыслы устремляются к философскому камню, универсальной субстанции, да что там, практически монобожию. наш век и век первый нашей эры от рождества христова сейчас соединены по явственному и живому признаку раскаленного солнца и горячего камня. в ярком солнечном свете мир настолько лишен иных смыслов, кроме своих, что поневоле ум обратится к истоку всего. успешно ли, безуспешно - иной вопрос, у меня осталось кофе ровно на эфиопскую чашечку-наперсток, и для полноты свойств следовало бы нагреть его на углях, но сжечь я могу, как обычно, только прошлое, сердце или кости. зато я расколотила об пол всю посуду, с которой у меня связаны неприятные воспоминания и которая мне просто не нравится. да, летний горячий воздух влияет на меня плохо. где-то на окраине бубнит техно, органично дополняя разогретую, сжатую и дистиллированную порцию Мировой Души, овеществленную первыми жаркими днями, театральной тополиной зимой в году две тыщи девятом от рождества заключившего с людьми завет

жарко, солнце в котле, теснота строк. и только в душе доводится хранить прохладу и таинственность темной ночи

что-то такое мне довелось притащить из последнего "шаманского путешествия", боги знают что, я его не узнаю. оно, как клубы дыма в воздухе, все меняет. и будто на операции под местным наркозом, онемевший и отупевший, я никому не верю, все сон вчерашний, который мне пророчил слезы (с)
не получаюсь на фиксированных носителях, неизвестный отражается в зеркале, незаконченные действия, неизбывная злость, - потому что в книге жизни читаю одни странные истории о глупых людях. с таким настроением слонами не торгуют
"не нажатый вовремя курок, группа крови на рукаве... пожелай мне удачи в бою". остаться в этой траве. остаться, остаться. совсем лето, совсем акация, мы никогда не умрем
что-то такое, да

желаю странного


(c)

и ты умрешь
и птица будет петь
спускаясь с гор
случайно по дороге
я корешок найду
с ногами мандрагоры
и приложу
к пульсирующей жилке
ты будешь жив
и будет сад и птица
и поведем
в тени земного шара
безумные беседы
с неким шармом
мы небожители
мы не боимся

в жопу дерриду

вадим рабинович в замечательной телеге "исповедь книгочея" пишет мысль, которая мне очень нравится:
средневековое мировоззрение, вопреки общепринятому взгляду, символическим не было
центром его было отношение земного и небесного, человека и Бога, а эти отношения менее всего - отношения подобия. притаившееся в человеке стремление обрести иную природу, стать сопричастным небу, - вот единственное проявление небесного в земном
(равно как и Слово есть знание о земном внутри небесного, "и Слово было Бог",)
"символ есть то же, да не то же, чтобы стать тем же", говорит рабинович, отношения же символического подобия вносят разлад и противоречат самой сути христианства - тайному преобразованию одного в другое, пресуществлению. чтобы оно было тайным, в начале не должно быть и намека на конец. "символические пары разрушают всеобщую связь времен и пространств, плодят мозаичную множественность. Христианское средневековье принципиально внесимволично, хотя и дает повод к символическим, на поверхности лежащим, интерпретациям"
а чем же тогда является священная литургия, как не символом преображения человеческой природы? литературой, отвечает рабинович. литературой, описывающей антисимвол-пресуществление
обретение истины - от Бога, а вещь лишь многократно обозначается знаками, и в ходе такого обозначения "глубина таинственного становится песчаной отмелью научаемого, а подлинно истинное вновь отодвинуто"

какие чудные куколки
скандинавские физиономии, бездна обаяния, феерические наряды



( more )

чорт, как же это сложно формулировать

...черная липкая грязь манит, в нее хочется погрузить пальцы, - я знаю, я помню. я проходил по дворикам с алкашами и спускался в подземные переходы, и жадно смотрел на искаженные страданиями лица, вздрагивая, будто от электрического тока, - от соприкосновения с крайним отрицанием всякого отрицания. которое состоит не в возвышенном убийстве себя, а в том, хммм...
в том, что, погрузив пальцы в черную вязкую грязь, ищешь дно. твердую землю. какой-то смысл помимо жгучего и прохладного прикосновения, постепенно притупляющего восприятие, убаюкивающего, вроде превращаешься в камень не быстро, но по частям
а его там нет
и ты говоришь себе - не может этого быть! захваченный ощущением удовольствия и унижения одновременно, вытянутый им в линию, касающуюся медного шара (с), ты говоришь, - за ним должно быть что-то невероятное! такая бессмысленность, эта чернота, эта липкость - быть не может просто так, она что-то скрывает. и я сделаю еще шаг, я вскрою еще один череп, я нарушу еще клятву, я заставлю еще страдать, чтобы только увидеть это. это стоит, говоришь ты, всего остального в мире, - неба, солнечного света, прохладной тишины садов, игры в шахматы, ученых премудростей, - потому что я здесь и прикасаюсь к бессмысленному и беспощадному, а там по-прежнему ничего нет. ничего нет. значит, я прав. значит, я на верном пути

и потом, когда все меньше остается тебя, все спокойнее и гуще чернота, все обостреннее твое желание чего-то, - начинает казаться с ясной и незыблемой определенностью, что там не просто какой-то сверхсмысл. там - ключ
ключ ко мне. к моему запредельному могуществу. невероятной власти, о которой, думаешь ты, я и мечтал, только меня обманывали и насильно удерживали, не позволяли нарушать запреты, презирать ритуал, принуждали лгать себе - но теперь правда, которая тянет меня за собой в глубину, становится предельной истиной. я велик, потому что я превзошел отрицание. над небом и под землей, за хрустальными колоннами и кругом бездны я, единственный, достоин!

и тут сила, что каменела в тебе все это время, кончается, застывает, меркнет. ты не чувствуешь наступления холода, потому что воспламенен верой в свое могущество и избранность, - и, когда гаснет последняя искра, она рвется внутри чудовищным, непрекращающимся, жестоким раскаянием
в момент умирания ты узнаешь все, и удовольствие от умирания уже не смягчает глубины падения. ты понимаешь, что все потерял - и не обрел ничего, что был всем - а теперь меньше чем ничто, что заблуждался больше всего, когда видел яснее всего - и обманут своим видением, что ты все это время бежал - и оставался на месте
и ты остаешься там навсегда, потому что на этом кончается твое время
застыв в горькой раскаленной смоле, в предельной черноте и отсутствии мысли иной, кроме как о себе самом

всяких деревьев и туманов
и пойду уж отсюда
и лестниц, и камней



( stone )

хех
"кто уразумел собственный свой ум? Пусть скажут утверждающие, что разумением своим объяли естество Божие, уразумели ли они себя самих? Познали ли естество собственного своего ума? Есть ли он что-либо многочастное и многосложное и поэтому умопредставляемое в сложности? Или ум есть какой-то способ срастворять разнородное? Но ум прост и несложен; как же рассеивается в чувственной многочастности? Отчего в единстве разнообразное? Как в разнообразии единое?

Но нашел я решение этих недоумении, прибегнув к Божию слову. Ибо сказано: Сотворим человека по образу нашему и по подобию (Быт. 1, 26). Образ, пока не имеет недостатка ни в чем представляемом в первообразе, в собственном смысле есть образ, но, как скоро лишается в чем-либо подобия с первообразом, в этом самом не есть уже образ. Поэтому так как одним из свойств, усматриваемых в Божием естестве, является непостижимость сущности, то по всей необходимости и образ в этом имеет сходство с Первообразом. Если бы естество образа оказалось постижимым, а Первообраз был выше постижения, то эта противоположность усматриваемых свойств обличила бы погрешительность образа. Но как не подлежит познанию естество нашего ума, созданного по образу Сотворившего, то имеет он точное сходство со Сверхсущностным, непознаваемостью своею отличая непостижимое свое естество."
григорий нисский

а логика, меж тем, хромает. потому что если свойство Бога - непознаваемость и свойство творения - непознаваемость, то это значит, что мы не знаем и не можем знать, является ли непознаваемость свойством Бога и нас самих. а значит, мы можем предполагать, что все это познаваемо. но мы пока не постигли ни себя, ни Бога, а потому мы не можем знать, что он и мы действительно можем быть постигнуты. поэтому, мы можем предполагать, что он и мы - непознаваемы. но знать мы этого опять-таки не можем, хихи

шаманские истории



( abyssus abyssum invocat )

а ведь моя жизнь легко могла бы быть безмерным счастьем
вместо этого все, чем она является - это поверхностное натяжение
а что же под этой пленкой, что скрывает она? а под пленкой этой таится Великий Змей
я смотрю ему в глаза, я вижу, что они видели все. и правый глаз знает все пути от начала до конца, а левый - от конца до начала. надо смотреть на точку между ними, я помню, чтобы не быть загипнотизированным и проглоченным
раздвоенный его язык говорит мне о том, что есть у меня всегда два пути - один завершенный и закономерный, второй незаконный и незавершенный. холодное прикосновение просто холодно, глухие удары свивающихся колец в его танце, мерно раскачивающаяся голова - просто танец

обычно я не замечаю ничего такого, я занята бликами на натянутой пленке, - ухты, как они мелькают! слишком многое хочется в них довести до совершенства смысла, вожделения и печали. что думает он по этому поводу, я не знаю. вероятно, ничего
и да, - это ужасный конец, ужас без конца, но мне вовсе спокойно, так глубоко. может быть, когда умираешь, когда материя возвращается в материю и в глубочайшем из глубоких синих, насыщенном цвете индиго вкуса подлинной формы появляется Вайрочана в сопровождении кого-то там с чем-то там в левой руке и чем-то там в правой, - чувствуешь примерно то же самое. как можно бояться прекрасной, ужасной, прекрасной части себя, перед лицом которой умер от ужаса? странно ведь. вот как-то и не боишься
и потом, есть же еще изумрудный свет Амогхасиддхи и вожделенный таинственный лес мира асуров, всего-то несколько дней простоять да ночь продержаться... хм, собственно, я не знаю, хотя половина моих воспоминаний принадлежит мертвецу. половина эстетических предпочтений, кстати, тоже

впрочем, только глубокой ночью можно такое писать и вообще. поверхностное натяжение, тонкий огонь ума, будто бы свеча под каменными сводами в гулкой пещере. кости мои флейта и кожа барабан, а заклинание змея звучит очень странно, и хвала богам, что об этом не говорят
часто, повторяя "люблю", я ловила себя на том, что на самом деле шепчу "прошу, давай снова сыграем в эту игру, давай снова я почти умру, а ты меня спасешь, или наоборот", желая продолжения игры так же сильно, как змея желает снять старую кожу и остаться свободной

в этих вымышленных мирах
никогда не случавшихся
нереальные их пространства
странные времена
бесконечные расстояния
соль земли, я оглядываюсь на них
что мы прошли, кого встретили
в вымышленных этих мирах
опустошенных на выдохе?
знаешь ли ты о никчемности всего, что случилось?
беспредельные эти дороги
неслышные никому тайны
несократимые расстояния
неслыханные победы, что были у нас
в вымышленных мирах, умещавшихся на ладони
на кончике одного ногтя
в центре расщепленного волоса
чего стоит наше достоинство в выдуманных этих мирах?
здесь вертятся солнца, расставленные по нотам
обезоруживающе смеются ангелы
проливается кровь - что ты можешь сказать теперь
о вымышленных этих мирах, о покинутой скорлупе?
что мы делали до того, как очутились в вымышленных
этих мирах тоньше волоса, жутче ужаса?
жители их моргают и дышат, как будто живы
как будто знают
как стереть мир опусканием век
как оживить его вздохом
как успокоить плачущего ребенка
что мы помним о смерти и о любви, бывшей с нами
в вымышленных этих мирах, никогда не случавшихся?
так было задумано, так сотворено, так скрыто молчанием
так мы молчим
выдумавшие эти миры

захлебываясь слезами, оказываешься в темноте, совершенно один. чьи-то сильные руки поднимают повыше к свету, подбрасывают и ловят, но не дают потрогать странный шарик с яркой проволочкой внутри, от которого свет
идешь в школу, в букваре несешь буквы, сидишь на любимом дереве. ни о чем не думаешь. с мальчиком из другого класса, с которым нельзя дружить, забираетесь в подвал, там пахнет вначале краской, потом сыро, но почему-то ничего нет. он боится крыс, ты же ничего не боишься
обзывают странным. не обидно, разве что немного опасно, привыкаешь притворяться своим
вырастаешь, стучишь каблуками, удивляешься себе в зеркале
говоришь "а я тебя нет. извини" идешь свободный по улице, и пустота в сердце похожа на нездешний свет, потом грустно несколько дней, но почему-то правильно
и правильно допечатывать длинный текст, жужжать принтером, вымыть чашку, погладить кота (сука), жить так, будто все завтра закончится, смотреть во все глаза, вдыхать воздух, оберегать любовь к волшебным сказкам, как капсулу с ядом в уголке рта, ласкать руками, оставаясь холодным. идти через годы

однажды становится очень тесно, будто бы взяли сердце и стиснули руками, но боль быстро проходит, и сосредоточенно, будто бы внутри часовой механизм, бежишь вниз, откуда-то зная дорогу
вниз ведет черная лестница, и ступеньки ее двигаются. не нарушая ритма, сесть на них, как на эскалатор, прижать ладони к вискам, подождать рева и пения, решительно проскочить сквозь шум с секундной потерей памяти, зато сразу оказаться в темноте. одному очень страшно, но есть ощущение "вперед и ни в коем случае не вниз". здесь нет солнца, луны и звезд, мох растет с северной стороны, и я, сияющий, прохожу сквозь чертоги сияющего и возвращаюсь к Сияющему, как же я заебался. сердце мое, не смей свидетельствовать против меня, я просто иду домой

наконец появляется собака, в темноте она черна с острыми ушами, а на свету серая дворняга, трусит, оглядываясь на меня, и надо идти за ней. она проведет меня мимо Леса Утраченных Имен
и вот мои камни под ногами и контуры острых крыш. мир, где я был только что, занимает место свое среди снов, а в яви цветы еще не осыпались и почти сумерки. я не могу ни радоваться, ни вздохнуть
поворачиваю ключ в замке, сердце стучит еще сильнее, чем в той (чудовищной) темноте, - вдруг там никого не окажется, вдруг я никого не узнаю, вдруг меня не пожелают видеть?
нет, все прежние лица, все дома. обнимают, принюхиваются к запаху иного ветра, ждут историй, готовят чай. а я, растрепанный и ошалевший, устраиваюсь на подлокотнике кресла, и спрашиваю, очень спокойно, - давно меня не было?

давно - отвечают. очень давно. три дня. мы уже начали волноваться

лиза джеррард вдруг поет как атараксия. на пересечении безмерной радости и безмерной печали

очень понравилось по непонятной причине. потому что похоже на содержимое сознания изнутри без примеси социальности, вверх и в сторону, почти взгляд ссыльного духа. ладно, меня слушать - себе дороже...



( empty )

уфф, чортов пиздец
не знаю, как себя чувствуют те, из кого пьют кровь, но похоже, что очень плохо
хм, разберемся

кстати о пиздеце - вот музычки


только, ээ, осторожно. может, у кого еще нервы ни к черту, как у меня, мало ли
хотя в определенном состоянии сознания необыкновенно красиво. катарсис